Мой прадедушка Иван Фёдорович Юрченко, отец дедушки по отцу, происходит из семьи запорожских казаков. Он родился в 1923 году на хуторе Гуляйполе. С 11 лет водил трактор. В армию был призван в мае 1941-го, воевал в танковых войсках. Пропал без вести летом 1942 года. Сына Иван Фёдорович увидеть не успел, только получил письмо о его рождении и велел окрестить Фёдором.
Другой прадедушка, Николай Дмитриевич Юдаев, отец бабушки по отцу, родился в 1910 году. Женился на Екатерине Даниловне Кондратьевой, жили в станице Отрадной Краснодарского края, у них было две дочери — родная Галина и приемная Людмила. Николай Дмитриевич воевал на Дальневосточном фронте в разведроте, был контужен и взят в плен. Чудом пережил пытки японцев: у него была раздроблена на мелкие фрагменты нога от стопы до колена, сильно деформированы ногти и пальцы на руках. По легенде, бежать ему помогла влюблённая в него японка, потом в Стране восходящего солнца родился их общий сын, но следы и матери, и ребёнка затерялись. Вернулся домой Николай Дмитриевич в 1949 году, умер в 1982-м.
Мой прадедушка — родной отец бабушки по маме — старший сержант Иван Георгиевич Лондарев родился в 1912 году. Воевал в составе 10-го отдельного кавалерийского полка. Был ранен, демобилизован 25 сентября 1945 года, умер от обширного инфаркта 20 декабря 1945 года.
С моей прабабушкой — Марией Георгиевной — у Ивана Георгиевича было три дочери: Анна, Антонина (моя бабушка) и Галина. Бабушку и двух её сестёр удочерил второй муж прабабушки — Борис Деонисович Козинец (1916 года рождения). Так Антонина Ивановна, Анна Ивановна и Галина Ивановна Лондаревы стали Антониной Борисовной, Анной Борисовной и Галиной Борисовной Козинец.
Борис Деонисович Козинец воевал в составе пехотных войск, осенью 1941 года в окопах сильно заболел, был комиссован и оправлен домой в село Кугульта Ставропольского края, где в дальнейшем попал в оккупацию. После освобождения работал учителем труда и изобразительного искусства в школе № 6 города Черкесска, преподавал художественное творчество в педагогическом училище Черкесска. Умер в 1994-м.
Вспоминает сестра моей бабушки Антонины Борисовны — Анна Борисовна Козинец, урожденная Анна Ивановна Лондарева.
«Галчата»
Старшая сестра Тоня родилась в 1935 году, я — в 1937-м, Галочка — в 1939-м. Всех троих папа Ваня всегда называл «галчатами» и очень любил. Он в то время работал на черкесском лимонадном заводе мастером и экспедитором, и в конце дня на закате возвращался с работы по тропинке через поле цветущей «кашки». По этой тропинке мы бежали ему навстречу. Галочку папа брал на руки, Тоне отдавал бутылку «Ситро», меня брал за руку, и мы входили в наш двор.
Перед войной мы все вместе ходили в кино, родители там нас угощали мороженым — его поршнем выдавливали в своеобразную формочку между двумя вафельными коржиками. Галочку-крошку по дороге в кино несли на руках. Как-то раз я стала капризничать и требовать, чтобы меня тоже взяли на руки, а меня родители припугнули, что отдадут цыганам. В тот момент, как на грех, в нашу сторону шла пара цыган. Как только наше семейство поравнялось с ними, я выбросила им навстречу две ручонки с выкрученными «фигами» и с возгласом «Вот тебе, вот тебе! Не заберёшь!» пустилась наутек. Смущение родителей и изумление цыган было велико!
Довоенное детство получилось у «галчат» коротким…
Я с фотографической ясностью помню, как провожали папу Ваню на фронт. Помню вокзал, поезд с призывниками и папу… Галочка и я попеременно у него на руках. Я для него была «пацанкой» любимой. Подали сигнал вокзальным колоколом, поезд тронулся, а я всё не отпускала папину шею. Он заскочил в последний вагон и прокричал: «За Родину! За Сталина!»
Мама осталась с тремя дочурками шести, четырёх и двух лет одна. Только сейчас можно осознать, насколько трудно ей было растить нас.
Перед оккупацией
Немцы приближались к городу, и войска Красной армии взрывали стратегические объекты, жгли топливо, продукты питания, чтобы они не достались врагу. Горели и взрывались склады, бочки с топливом на заправке и цистерны на нефтебазе. Пламя взметалось до небес, всю ночь полыхало и ухали взрывы.
Горели пакгаузы с зерном, крупами, бочками с мёдом. Все жители города, кто мог, бежали туда, чтобы хоть что-нибудь унести «про запас» домой, хотя объекты и охранялись. Мама тоже бегала к железнодорожным складам, но набрать удалось только немного зерна и обгорелого растопленного сахара. Близко было не подойти, жар и осколки не позволяли это сделать.
Догорали склады, и на город пошла лавина крыс. Серые, жирные, они проникали в каждый двор и строения, и нам всю войну и позже приходилось с ними бороться. Нору в доме, бывало, забьют камнем и битым стеклом, а к утру рядом с ней новая дыра.
Мама была очень ловкой, что попадётся под руку, тем и прибьет крысу, а то наступит ей на голову, и держит, пока не удавит.
Однажды крыса оказалась в коридоре. Мама заблокировала двери, меня оставила у норы, выкопанной за ночь, я закрыла нору пяткой, а мама пошла в атаку на эту тварь. Крыса ринулась к норе, а тут я, она назад — там мама, крыса подпрыгнула выше подоконника — а там стекло… Тут её настигла мама и, оглушив кочергой, прикончила.
О коне Орлике
На постое у дяди Коли, папиного родного брата, был милиционер. После отступления красных его конь, Орлик, остался у дяди Коли. На Орлике мама по одному перевезла через реку Кубань на другой берег двух сбежавших из немецкого плена раненых красноармейцев, а затем проводила их через Мёртвую балку. Здесь мама передала Орлика и спасенных красноармейцев нашим войскам.
Кормилица
Во время войны мама оставляла нас под замком на ночь, а сама шла через весь Черкесск к брату папы Николаю, чтобы чуть засветло ехать за жмыхом, кукурузой для живности, за топливом, грушами в лес. Все было на её плечах. Семью и хозяйство надо было кормить. Благодаря маминым усилиям, мы никогда не голодали, хотя жили и скудно.
Румыны
Под Новый год во время оккупации в город вошли румыны. Они сделали из нашего олеандра ёлку, украсили её самодельными игрушками, даже угостили нас какими-то сладостями. А позже был прислан другой румын, который украл полотняный белый костюм моего отца и его белые выходные парусиновые туфли…
О военных огородах
Наши огороды до и во время войны были в районе Пятигорской дороги за речкой Абазинкой на высокой горе. Нарезав кукурузу и уложив початки в тачку, которую сделал до войны мастеровой кузнец папа Ваня, мама усадила мою старшую сестру Тоню наверх, и стала спускать нагруженную тачку с горы. Тачка вырвалась и понеслась под гору с шестилетней малышкой. Ветер развевал её волосёнки, а мама бежала, чтобы задержать воз. Нечеловеческим усилием это ей удалось. Закончилось всё благополучно.
«Игрушки»
Весной мы с сестричкой Тоней пасли новую корову Чайку в глинище вместе с мальчиками из других семей. Тоня пасла до обеда, а потом уходила в школу, которую открыли почти сразу же после освобождения (Черкесск освободили от немцев 17 января 1943 года), а я шла учиться после обеда.
Мальчишки пытались вскрыть какую-то оставшуюся после ухода немцев игрушку, похожую на замок. Коля, кажется, так его звали, был самый старший, лет 14-ти, зажал «игрушку» между коленями и колотил по ней камнем. А на меня кричит: «Иди, заверни скотину!» (дальше были огороды). Я в ответ: «Не пойду!», а он: «Я кому сказал!». Только я отбежала шагов десять, как рвануло!
У Коли вывернуло все внутренности, а Андрею, он сидел слева рядом, поранило правую руку, выбило глаз, поранило правую ногу… Так он стал инвалидом на всю жизнь.
Там было много таких «игрушек», их зачищали саперы позже.
Сладости
После того как выгнали немцев, нам снова стали выдавать карточки на самое необходимое. Мама, как жена солдата, получала довольствие на себя и трёх малолеток. И уже весной нам на карточки вдруг выдали по куску рафинада!
Я его взяла с собой на пастбище, а он иссиня-белый, крепкий и очень сладкий. Весь свой паек я с жадностью съела, а воды не было, только гнилая в болотце. Очень хотелось пить… Но корову-кормилицу оставить было нельзя, весь наш семейный рацион и достаток зависели от неё. Я хоть и была шестилеткой, но понимала это очень хорошо, и допасла корову до вечера.
Очередь
В это же время было много проблем с хлебом, хотя мы и получали карточки. Очередь занимали с вечера, а утром, когда привозили хлеб, пересчитывались. Но его даже по карточкам не всем хватало.
Мама отправит меня с кем-нибудь из соседей занимать очередь, а сама живность кормит, доит, готовит нам кушать, словом, управляется по хозяйству. А мне на руке запишут номер очереди. Я же с вьющимися светлыми волосами, голубыми глазищами, была очень смелым ребенком. Не зря отец ждал мальчика, а родилась я — сорванец. Играла больше с ребятами, девочек-плакс не любила.
Обычно «очередные» (люди в очереди) просили меня что-нибудь спеть, станцевать. Я всегда соглашалась, а за это мою «очередь за хлебом» передвигали вперёд.
Так я в первой десятке получала хлеб. Нам он всегда доставался…
Гвозди
В том же помещении, где выдавали по карточкам хлеб, женщины-рабочие вручную делали гвозди. На заготовку с размаха опускали лом, и получалась шляпка гвоздя.
В тот раз, как обычно, мы ждали, когда привезут хлеб. Я играла тряпочным мячом, который мне сшила мама, рядом со «станком», на котором делали гвозди. Мяч закатился за ограничительную веревку… Я пролезла за ним, быстро подхватила и распрямилась, а работница в это время с силой опустила лом, и прямо на мою головушку. Кровь… полотенце, которое мама дала для хлеба, вмиг стало красным от этого. Какая-то женщина обняла меня и повела в поликлинику.
Там вырезали-выстригли мой чуб, наложили на рану металлические скобки, перебинтовали, и эта же женщина привела меня снова за хлебом. Хлеб только что привезли, и мне дали его без очереди.
Домой я шла одна, но с хлебом, и очень боялась, что мама будет ругать за то, что состригли мой чуб.
Папы больше нет
С фронта папа нам всем трём привез красивую ткань: сатин, мелкая клеточка на зеленом фоне, и шевиот чёрного цвета. Мама всем трём сшила одинаковые платья — рукава «фонарик», юбка полу-клеш, поясочек с пуговичкой. А по ночам мне и Тоне мама с папой шили из черного шевиота зимние пальто.
Это было в декабре 1945 года. Погода стояла суровая, рано захолодало.
Тоне исполнилось 10 лет, мне — восемь, а Галочке — шесть.
19 декабря папа помогал своему старшему брату Николаю у того дома заколоть и разделать свинью. А это был день большого церковного праздника, Святого Николая Чудотворца, Никола Зимний, как у нас его называли.
На следующий день, утром 20 декабря, папа пытался срубить лед, намёрзший за ночь на пороге. Раза два взмахнул топором и схватился за грудь. За грудиной была сильнейшая боль, он повалился на кровать. Пытался надеть на себя пальто, чтобы идти в поликлинику, а мама тем временем побежала за лошадью, чтобы его везти. Тоня была в школе. Где была Галочка, не вспомню. Дома одна я и папа. Он с одной стороны кровати, приподнявшись, лег на другую. А я реву! Тут ему стало ещё хуже… Последние его слова: «Не плачьте, дети, я буду жить…», и захрипел. В одном платьице и в шерстяных носках я выскочила на улицу и побежала в сторону рынка, как в беспамятстве… Какая–то женщина у дома Аленичивых перехватила меня, прикрыла полой своего пальто, а я по-прежнему плачу и кричу: «Ой, папа умер!..»
Мама и Якуш (инвалид, нет ноги, ходил на деревянном протезе) в это время запрягали лошадь, чтобы везти папу к врачу.
Утром этого дня мама рассказала, будто во сне видела, что у нас упали ворота. А я этой же ночью во сне видела, как у нас на воротах, а потом на крыше дома сидел сыч и «плакал»: «Куд-ку-жив!». Всё это произошло в день смерти папы.
Всю войну с августа 1941 года мы ждали с фронта папу, а он пришел и умер дома…
Пособий маме никаких не дали. Мотив — не на фронте погиб. А то, что тромб оторвался от раны и закупорил сосуды сердца, во внимание не приняли. Об этом нам сказал дядя Андрей Гаврилин после вскрытия папы. И ещё врачи говорили, что сердце у него было изношено, как у 80-летнего…
Первые послевоенные конфеты — подушечки
1946 год. Папа (отчим) Борис Козинец, наш сосед, женившийся на маме после смерти папы, заработал талоны на конфеты весом один килограмм. Меня отправили отоварить этот талон.
Получив конфеты, я возвращалась домой, и меня встретила Ольга Асанова, ученица нашей школы. Узнав, что я несу конфеты, она попросила «одну», так мы по «одной» съели чуть не половину конфет.
Пришла я домой и каюсь маме, что не заметили и нечаянно съели почти половину конфет.
Накрывая на обед, мама разделила все конфеты поровну, в том числе и мне. Не ругала! Не читала мораль! Наконец-то закончилась война и наступил мир!
